Эта русская версия автоматически переведена искусственным интеллектом с оригинальных текстов, опубликованных на турецком языке на сайте apiscanberk.blogspot.com. В переводе возможны неточности и ошибки; при расхождениях обращайтесь к оригиналу.
#ДЖАНБЕРКАПИШ
#ДЖАНБЕРКАПИШ
Об автореWhatsAppЭл. почтаXПолитический абрекКниги
В годы учебы в старшей школе, в квартале Армутлу в Антакье, друг подарил мне книгу — «Государство и анархия» Михаила Бакунина. Это был не первый прочитанный мной текст по анархистской философии и не последний, но есть книги, которые оставляют в сознании не просто мысль, а вопрос, который не стирается годами — вот это была как раз одна из них. Были в книге слова, на которые я наткнулся и которые храню в памяти до сих пор: «Человек силен только тогда, когда он стоит на своей собственной правде, когда он говорит и действует в согласии со своими глубочайшими убеждениями. Тогда, каково бы ни было его положение, он всегда знает, что ему нужно сказать и что сделать». «Он может потерпеть поражение (пасть), но не может запятнать ни себя, ни свое дело». Я передаю эту фразу так, как запомнил; различия в переводах между изданиями и место этих слов в оригинальном тексте требуют отдельного сопоставления. Однако меня здесь интересует не только библиографическая точность цитаты, а ее моральный вес, который заставляет человека лицом к лицу столкнуться с собственной историей. Впрочем, я предполагаю, что старшие товарищи из поколения шестидесяти-, семидесяти- и восьмидесятников, даже если и не читалы книг Бакунина, все же знают его, а те, кто не любит, по крайней мере слышали его имя; наверняка есть и те, кто любит, читает и провел свою молодость в спорах о нем — речь не о них. Среди наших молодых братьев тоже найдутся те, кто знаком с ним; но, с сожалением должен сказать, я сомневаюсь, что тех, кто не знаком, гораздо больше. При этом мне и в голову не приходит недооценивать способность нового поколения получать информацию; то, что мы годами искали на библиотечных полках, в копировальных центрах и на пыльных прилавках книжных магазинов, они находят, сравнивают и переосмысливают за считанные секунды. Им достаточно ввести в поисковик с искусственным интеллектом запрос «кто такой Михаил Бакунин», как перед ними появится исчерпывающая информация: русский революционер, анархист, критик государства, противоречивая и влиятельная фигура Первого Интернационала. Большая часть этих сведений может быть верной, но стоит помнить, что ни одна машина не должна становиться непогрешимым судом истории, не подлежащим сомнению. Доступ к информации — это не то же самое, что принятие на себя моральной ответственности перед лицом истины. И история, которую я хочу вам рассказать, начинается как раз здесь, поскольку я не намерен писать энциклопедическое жизнеописание Бакунина и превращать впечатления от прочитанной много лет назад книги в романтическое воспоминание. Скорее, мне хочется расстелить ткань этого изречения поверх истории и посмотреть, кому оно к лицу, а для кого стало саваном стыда. Слово — это такая ткань, которая не нуждается в теле; человек может сам надеть его, облачить в него другого, а иногда, думая, что прикрывает собственную наготу, остаётся стоять во всём своём моральном убожестве. Когда мы слышим имя Бакунина, мы чаще всего вспоминаем лишь его великий протест, направленный против государства, власти, церкви и доминирования. Однако самая удивительная сторона истории порой заключается в том, из какого семейного очага возвышается этот протест. То, что из аристократической семьи, соприкасавшейся с государственной службой царской России, вышел один из мощнейших в мире антигосударственных мыслителей — уже само по себе противоречие, над которым стоит задуматься; однако для черкесов у этого противоречия есть куда более тяжелая, жгучая и замалчиваемая грань. Ведь если проследить за следом фамилии Бакуниных, мы обнаруживаем следы совсем другого семейного прошлого, ведущего не только к революционным трактатам, европейским изгнаниям и политическим полемикам, но также к признанию, классификации и осаде Черкесии российским государственным разумом, а также к военному покорению Кавказа. Подчеркнем здесь особо: далеко не каждый носитель одной и той же фамилии является проводником той же политики, а родство само по себе не служит доказательством соучастия. Историческая ответственность человека должна оцениваться не по его генеалогическому древу, а по его поступкам, тому, что он отстаивал, и тем силам, которым он противостоял. Но именно поэтому история семьи Бакуниных так важна: она покажет нам, что происхождение не навязывает человеку судьбу и что история испытывает человека также и перед лицом его наследия. Перенесемся в середину XVIII века. Русская империя, пытаясь понять народы Кавказа, его проходы, общественные отношения и политическое устройство, собирала эти сведения не просто как безмятежные заметки любознательного ученого; подобно любому государству, желающему расширить свои границы, она осознавала способность знания порождать власть. В 1743 году имя Василия Михайловича Бакунина появляется в окружении Коллегии иностранных дел России в связи со сведениями, собранными у кабардинских знатных лиц и других представителей с Кавказа. Эти записи рассказывают также о абадзехах и шапсугах. Об абадзехах указывается, что у них нет правителей и что в управлении роль играют старейшины; отмечается, что у шапсугов есть свой собственный язык и схожий порядок управления. Здесь нам необходимо остановиться на том, как два казалось бы обычных наблюдения на самом деле несут в себе огромный политический смысл. Ведь сегодня, вопреки тем, кто пытается представить черкесов народом, который на протяжении всей своей истории был лишен способности к самоуправлению и познакомился с порядком лишь под покровительством великой империи, даже в дипломатических записях самой империи сохранились следы иной социальной реальности. Эти люди не были бесхозной толпой, ожидающей, что царь дарует им политическую жизнь; у них были свои общественные авторитеты, традиционное право Хабзэ, свои способы принятия решений и суверенные отношения с землей, на которой они жили. Разумеется, эти записи не являются дневниками прямых наблюдений российского чиновника, посещавшего черкесские аулы; это зафиксированные имперской бюрократией рассказы представителей, прибывших в Петербург. К тому же отсутствие централизованного правителя вовсе не означает отсутствия в обществе законов, правил, советов и морального порядка. Напротив, исследуя историческое значение хабзэ и традиций общественного диалога, нужно быть внимательным именно к этому концептуальному заблуждению. Однако наш главный вопрос таков: по какому праву государство может аннулировать волю сообществ, узнав, что они обладают собственной специфической политической жизнью? Если свобода народа зависит от её признания другим государством, то речь идет вовсе не о свободе, а лишь о временном разрешении, даваемом сильным. Представлять записи Василия Бакунина как прямой приказ к завоеванию исторически было бы неверно; с другой стороны, нетрудно увидеть, что бюрократический мир, в котором эти записи создавались, являлся частью нараставшего имперского интереса к Кавказу. В то время как для царского режима названия гор, расположение проходов, взаимоотношения племен и управление селениями превращались в стратегическую информацию, для людей, живших в тех горах, эта же географическая среда была не просто границей на карте, а землей их предков, языком их детей, голосом их советов и материальным воплощением их свободы. Место, которое в отчете одной стороны умещалось в несколько строк, для другой стороны было всем ее миром. Именно здесь и проявляется одна из величайших трагедий истории Черкесии: расчеты государства на экспансию пишутся поверх права народа на существование. В генеалогическом древе Василия Бакунина мы видим Михаила Васильевича Бакунина, а следом за ним — Александра Михайловича Бакунина; революционер Михаил, родившийся в 1814 году, представляет уже следующее поколение этой семейной истории. Таким образом, мы узнаем, что из семьи, чье имя было заметно в государственном аппарате еще до того, как разыгралась последняя великая катастрофа Черкесии, вышел мыслитель, который в будущем подвергнет сомнению само государство как институциональную форму доминирования. Однако не будем превращать эту историю в моральную притчу. У нас нет прямых документов, которые свидетельствовали бы о том, что каждое решение отца или старших родственников Михаила становилось предметом личных счеттов для молодого революционера. Превращать его идейную эволюцию в воображаемый текст мести собственной семье тоже было бы неправильно. Однако реальность вовсе не нуждается в такой романизации, ведь политический раскол, прослеживаемый через разные ветви одного семейного древа, сам по себе достаточно потрясающ как историческая истина. С одной стороны — стремление государства познавать, фиксировать мир и управлять им; с другой — мысль, отвергающая власть этого государства над человеческой волей. С одной стороны — служба, чины, звания и непрерывность империи; с другой — философия, ставящая под сомнение легитимность подчинения, отрицающая священность государства и утверждающая, что свобода не может быть дарована сверху. Более того, второй крупный след фамилии Бакунина на Кавказе ведет не из бюрократических архивов, а из самого эпицентра войны. В 1841 году генерал Илья Модестович Бакунин фигурирует в ходе российской военной операции в Аварской области Дагестана, вокруг Целмеса, где укрывался Хаджи-Мурат. Здесь нельзя упускать из виду географическое различие: Целмес — это не Западная Черкесия, и сопротивлявшиеся там люди не могут быть объявлены черкесами лишь на том основании, что они кавказцы. Способ рассказать о тесно переплетенных историях кавказских народов заключается вовсе не в том, чтобы смешивать их самобытные идентичности. Однако это различие отнюдь не умаляет значения данного события для истории империи. Российские войска требуют выдать Хаджи-Мурата, а приютившее его общество отказывается выдать человека, доверившегося их покровительству. Навязываемому грубой силой приказу противостоит нравственный закон убежища и защиты. Русский отряд вынужден отступить; генерал Бакунин получает тяжелое ранение и вскоре умирает. В этом событии меня по-настоящему занимает не ребячливая радость по поводу поражения генерала, а то, как порядок, построивший свою жизнь на легитимности звания, государственной службы и военного приказа, проходит испытание перед лицом собственного понимания чести у людей из горного селения. Человеческие жизни теряются по обе стороны войны; смерть сама по себе не творит справедливость. Однако истина, недоступная тем, кто смотрит на историю лишь по имперским ведомостям потерь, заключается в следующем: то, что горцы решили защитить, было не просто отдельным человеком, а моральной границей, определенной их собственной волей. Защита человека, выдачи которого требовало государство, была решением, которое могло дорого им обойтись; и тем не менее смысл этого решения основывался на утверждении человеческого достоинства, стоявшем выше любых расчетов. И здесь есть еще одна примечательная деталь: генералы Илья Модестович и родной брат революционера Михаила Илья Александрович — это не одно и то же лицо. Брат Михаила тоже служил в российской армии, состоял в Мингрельском егерском полку на Кавказе. Однако обвинять его в причастности к конкретной бойне, не приводя надежных свидетельств о том, в каких именно операциях против черкесских селений он участвовал, означало бы зеркально повторять методы исторического отрицания, с которым мы боремся. Наша правда не нуждается в таком упрощенчестве. Достаточно тяжеловесно уже то обстоятельство, что в ближайшем семейном кругу человека, выработавшего одну из самых радикальных в истории критику государственной власти, нашелся брат, служивший в военном аппарате той же империи на Кавказе. Сближение этих разных жизней говорит не о том, что тот или иной род от рождения хорош или плох, а о том, что в одних и тех же исторических условиях люди способны делать противоположные моральные и политические выборы. Таким образом, Михаил Бакунин, появляющийся в центре истории, важен не потому, что он осудил каждого члена собственной семьи, а потому, что он олицетворяет собой идейный разрыв, защищающий личную свободу перед лицом священности государства. Более того, сама его жизнь показала, что неповиновение — это вовсе не красивое словечко на книжной полке. Из-за своей революционной деятельности он подвергался преследованиям, арестам, тюремному заключению, ссылке, бежал и вновь включался в политическую борьбу; он познал поражение, одиночество, нищету и суровые столкновения в собственном политическом окружении. Мы не обязаны считать каждое его слово истинным, каждый политический выбор — безупречным, а каждую мысль — неоспоримой. Ведь защищать свободу означает не боготворить мыслителя, а, напротив, уметь критиковать его идеи, когда это необходимо. Тем не менее, следует признать: Бакунин не умещался в тесные рамки избирательной оппозиции, которая критикует государственную власть лишь тогда, когда она находится в руках государства-соперника. В тексте, написанном товарищам по Юрской федерации в 1872 году, он утверждал, что не станет возражать против осуждения завоеваний Российской империи, но завоевания должны отвергаться вне зависимости от того, каким государством они совершены. Контекст этих строк — дискуссия среди европейских социалистов; было бы неправильно представлять их как свидетельство непосредственного участия Михаила в черкесском национальном движении. Русский революционер, заявлявший, что готов обеими руками подписаться под осуждением завоеваний России, напоминал, что критика преступлений собственного государства — это не враждебность по отношению к своему народу. Порой величайшим благом, которое можно сделать для будущего народа, является отказ от оправдания государственных преступлений его прошлого. Именно поэтому мы чтим 1864 год не просто как дату окончания давно прошедшей войны, а как символ великой катастрофы, разрушившей население, пространство и историческую преемственность Черкесии. Опустошение сел в Западной Черкесии, изгнание людей к побережью, насильственная отправка на противоположные берега Черного моря, эпидемии, голод, смерть и разорванные родовые связи — это социальное разрушение таких масштабов, которые невозможно уместить в сноску к какому-либо военному триумфу. Хотя определение этого разрушения как геноцида является предметом исторических и юридических дискуссий, в черкесской коллективной памяти это не просто выбор слова, а борьба за то, чтобы назвать виновника и сущность произошедшего. Напротив, величайшая сила требования справедливости, насчитывающего более полутора веков, заключается в ее щепетильности по отношению к проверяемой исторической правде. Когда мы помещаем армию, генерала, дипломата, революционера и целый народ в одно и то же историческое предложение, мы должны тщательно разграничивать, кто и что совершил. Ведь колонизация осуществляется не только посредством вооруженных операций: язык, классифицирующий знания, право, представляющее господство как нечто естественное, бюрократия, регулирующая политику расселения, и историческая наука, нарекающая завоевание цивилизацией, также составляют разные грани этого процесса. Однако демонстрация наличия исторической связи и приписывание личной вины — это две разные ответственности. Удивительное зеркало, которое преподносит нам семья Бакуниных, начинает сиять именно тогда, когда мы сохраняем это различие. В одной семье мы сталкиваемся с дипломатом, ведшим записи о политической организации черкесов, генералом, участвовавшим в военном походе на Кавказ, военнослужащим, служившим на Кавказе, и революционером, принципиально осуждавшим завоевания Российской империи. Когда мы помещаем каждого из них в их собственный исторический контекст, становится очевидным тот факт, что наследие не определяет человека автоматически. Теперь можно перенести этот вопрос в сегодняшний день с помощью еще более злободневного вопрosa: если Михаил, происходящий из семьи русского аристократа, мог считать противостояние государственным завоеваниям частью моральной последовательности, то как объяснить то, что черкес, чьи предки защищали свою родину перед лицом этих завоеваний, сегодня хранит молчание перед лицом нарративов, прославляющих те же самые завоевания? Здесь я не ставлю целью ни одну фамилию, потому что считать, будто все представители какого-либо черкесского рода должны придерживаться одной и той же политической линии — значит впадать в иной вид авторитаризма, требующего повиновения по принципу происхождения. То, что люди по-разному думают об истории, дружат с русскими, любят русский язык, питаются русской литературой или развивают демократические отношения с российским обществом, само по себе, разумеется, не является моральной проблемой. Более того, для черкесской политики, заявляющей о стремлении к свободе, первостепенной необходимостью является способность отстаивать свою историческую справедливость, не порождая вражды к другим народам. Моё слово обращено к тем, кто, прячась за маской дружбы, легитимизирует оккупацию Черкесии, отрицает катастрофу, пережитую их предками, кто в угоду имперскому нарративу отказывает собственному народу в праве на историю, а ради политической выгоды принижает собственную память. Человек соприкасается со своей историей не только ради того, чтобы гордиться ею; при необходимости он подвергает её сомнению, критикует и признаёт её ошибки. Однако превращать разрушения, пережитые собственным народом, в дар цивилизации лишь для того, чтобы угодить нынешним сильным мира сего — это не критическая история. Это ликвидация истины нашими собственными руками. То, что черкес выступает за мир с Россией, не обязывает его оправдывать завоевание Черкесии. Стремление народов, живущих на Кавказе, к безопасности, равенству, миру и демократическому будущему сегодня не порождает обязанности предавать забвению то, что произошло в прошлом. Мир — это порождение не амнезии, а признания друг друга в качестве равных субъектов. Нельзя объявить свой народ братом, предварительно отрицая его существование. Нельзя сидеть за протокольным столом чужой победы и аплодировать поражению собственных предков как цивилизационному успеху; аплодировать-то, конечно, можно, но нельзя ожидать, чтобы это называлось историческим сознанием или достойным представительством. Ибо представительство — это не просто участие в собраниях под именем некоего сообщества; это отказ приносить права, утраты и требования, которые это имя пронесло через всю историю, в жертву чужого политического комфорта. Именно поэтому сегодняшнее реальное противостояние заключается вовсе не в якобы извечной вражде между русскими и черкесами, а в продолжающемся политическом и моральном конфликте между имперским нарративом о завоевании и равноправием народов. Язык империи превращает память побежденного сначала в деталь, затем в изъян и, наконец, в расстройство, от которого следует избавиться. С точки зрения этого языка, человек, говорящий о своей собственнной истории, нарушает покой; народ, ищущий свою правду, неблагодарен; а внук, произносящий имена своих мертвецов, застрял в прошлом. Однако тот же самый язык вовсе не считает оставшимися в прошлом военные парады, героические сказания и имперские символы государства-завоевателя. Почему же память победителя становится государственной традицией, в то время как память побежденного должна считаться опасной одержимостью? Именно это неравенство и подлежит главному сомнению. То, что те, кто почитают память воинских частей, два века шедших по чужим землям, не могут вынести поминовения борьбы за свободу живших там людей — это язык не истории, а доминирования. К тому же поражение какого-либо народа не делает его исторически неправым. Сила оружия не выносит морального приговора; успех оккупации не порождает легитимности; граница, проведенная на карте государства, не доказывает согласия загнанных под эту границу сообществ. Сопротивление черкесов в тех горах не требует от нас провозглашать всех наших предков безупречными героями. Мы не собираемся закрывать глаза на классовые иерархии, неравенство, внутренние конфликты и исторические ошибки в нашем общественном устройстве. Тем не менее, осознание обществом собственных изъянов не оправдывает проводимую извне политику уничтожения и вытеснения. Смотреть на собственную историю критически — это одно, а повторять пропаганду государства, которое тебя завоевало, выдавая ее за историю — совсем другое. В первом случае присутствует интеллектуальное мужество, во втором — политический конформизм, ищущий себе безопасное место путем заимствования языка сильного. Вот почему, когда годы спустя я снова думаю о словах Бакунина, я чувствую их истинный вес именно здесь: человек силен тогда, когда он стоит на своей собственной правде. Заметьте, не на своей собственной выгоде; и уж тем более не на предложенном ему звании, должности, приглашении, аплодисментах или временной безопасности. Стоять на своей собственной правде — значит принимать и ту историю, которая тебе не по душе, защищать истину, не приносящую выгоды, и уметь возражать против ошибок собственного окружения. Если бы то, что мы называем верой, было лишь суммой слов, которые человек может произнести на площади, каждый казался бы смелым среди подходящей ему толпы. Главный вопрос в том, как поступать, когда приходится платить цену за сказанное слово. История далеко не всегда предоставляет человеку возможность совершить подвиг, однако возможность проявить моральную последовательность она предоставляет почти ежедневно. Порой она предстает перед нами в необходимости подписаться под воззванием, порой — возразить на собрании, порой — говорить на языке, который пытаются заставить замолчать, а порой — в том, чтобы сказать вежливое, но твердое «нет» историческому нарративу, унижающему собственный народ. Поэтому достоинство — это мера того, насколько мы способны устоять не перед лицом громких слов, а перед лицом мелких расчетов. Я не хочу, чтобы каждый, кто называет себя черкесом по происхождению, разделял ту же политику, вступал в ту же организацию или говорил теми же словами. Такое требование было бы лишь воссозданием в иной форме того самого приказа, который я критикую. Однако я не согласен с тем, чтобы позиция тех, кто прилагает особые усилия для отрицания истории собственного народа, считает политической добродетелью оправдание виновников разрушений и делает память изгнанных людей предметом торга за сегодняшним властным столом, преподносилась как невинное расхождение во мнениях. Человек, конечно же, не обязан заново вести войны своих предков, но он обязан не лгать сознательно о том, почему эта война была начата. Ему не обязательно даже почитать могилы своих предков; достаточно того, чтобы он не становился добровольным рассказчиком официальной сказки, выстроенной на этих могилах. Он мог не видеть гор Черкесии, не выучить язык, забыть фамилию и построить другую жизнь в условиях великого разрыва, порожденного изгнанием. Ничто из этого само по себе не пятнает его достоинство. Один из самых горьких результатов разрушения, которому подвергся народ, — это трудности, с которыми сталкиваются его потомки в попытках обрести память; превращать эти трудности в их вину — несправедливо. Моя критика направлена не на того, кто потерял память, а на того, кто сделал уничтожение памяти своей карьерой. Ведь забвение — это порой следствие травмы, тогда как отрицание — зачастую сознательный выбор. Быть лишенным голоса — одно, а быть рупором тех, кто заставляет молчать, — совсем другое. Не знать прошлое — одно, а когда есть возможность его узнать, искривлять правду и восхвалять завоевания — совсем другое. Самый опасный момент в отношениях человека с историей — это не узнавание неприятной для него правды, а сознательная защита лжи, приносящей ему выгоду. Именно тогда личная выгода заменяет мысль, ожидание должности заменяет совесть, а официальное одобрение — общественную ответственность. И человек порой падает, так и не потерпев поражения. Причем это такое падение, которое со стороны может казаться большим успехом: открываются двери, находятся места в протокольных рядах, делаются фотографии, присваиваются почтенные звания и даже предоставляется возможность выступать в учреждениях, носящих имя его народа. Но когда мы задаемся вопросом о том, какая именно правда заглушается за всем этим спектаклем, под яркими декорациями обнаруживается тяжелое историческое обнищание. Между тем, в чем черкесы действительно нуждаются, так это не в посредниках, сдающих свою память в обмен на стул, отведенный им в коридорах власти, а в людях, способных независимым образом отстаивать демократическую волю своего народа, его культурное бытие, связь с исторической родиной и требование исторической справедливости. Эта независимость вовсе не означает постоянное порождение вражды к другим народам и государствам; чтобы иметь возможность говорить среди равных, это значит прежде всего вернуть свое собственное слово из чужих уст. Обратитесь к истории семьи Бакуниных: в одном поколении — чиновник империи, собирающий сведения о политическом устройстве черкесов, в другой ветви — генерал, руководящий военными действиями на Кавказе, в то же время — брат на службе в государственной армии и революционер, ставящий под сомнение право всех государств на завоевания. Главный урок здесь заключается не в огульном осуждении русской семьи, а в том, чтобы показать: даже выходцу из нее необязательно покоряться претензиям империи на историческую легитимность. Следовательно, и у черкеса нет никакой обязанности переписывать прошлое своего народа в угоду чужим триумфам. Свобода человека проявляется не в верности любым решениям своих предков, а в способности порвать с ними, когда он видит правду. И иногда самая резкая ирония истории заключается в том, что человек из аристократической семьи завоевательного государства отвергает сам принцип завоевания, в то время как некоторые потомки покоренного народа оправдывают этот же принцип. Здесь я не возвеличиваю людей по кровному признаку и не обвиняю по нему же; я сужу волю и выбор. Ценность протеста, который Бакунин отстаивал всей своей жизнью, заключается не в фамилии тех, кто был до него, а в том, что он смог отделить свое собственное слово от слова государства. Именно поэтому тем, кто сегодня превращает прошлое Черкесии в украшение спектакля, воспевающего военные победы царизма, нужно сказать громкие, но простые слова: прежде чем рассказывать о том, с какой горы спустился ваш род, посмотрите, перед какой истиной вы склоняетесь. Ибо высота гор не наделяет человека достоинством сама по себе; истинную меру его характера определяет то, ради какой выгоды он готов этими горами поступиться. Превращение трагедии собственного народа в величие чужого — это не компромисс; это политическая организация забвения. Заслуживать благосклонности власти путем унижения собственной истории — это не мир; это добровольное адвокатство неравенства. А променять рану, которую народ несет уже более полутора веков, на несколько минут аплодисментов официального признания — это не представительство; это моральный банкротство претензий на представительство. То, что осталось мне сегодня со страниц той книги, врученной мне в Армутлу, — это вовсе не утверждение о том, что я полностью усвоил все идеи Бакунина, а ответственность человека перед своей собственной реальностью. Потерпеть поражение возможно; история научила этому наш народ самым горьким образом. Быть изгнанным возможно; наши семьи, оторванные от гор, — живая память об этом. Можно потерять язык, не видеть родины, с трудом помнить имена предков, чьих могил ты не знаешь; ничто из этого само по себе не лишает человека чести. Но искривлять правду, зная истину, почитать презрение к собственному народу за верность сильным, будучи потомком тех, кто пережил поражение, распространять ложь завоевателей собственным голосом — это совсем другое дело. Вот где падает человек; причем роняет его не меч врага, а собственная выгода, которую он положил на чашу весов вместо собственного достоинства. Теперь я читаю заново, в обратном порядке, то шёпот Бакунина, который помню: когда человек не стоит на почве своей собственной правды, когда он говорит и действует не из глубины своих убеждений, а из глубин своих интересов, он, возможно, очень хорошо усваивает, что именно нужно говорить; но он уже не способен понять, почему сказанное ему больше не принадлежит. Он может не потерпеть поражения, даже сделать карьеру, получить награду, обрести авторитет; но именно так он и находит способ запачкать себя и дело, которое, как он утверждает, защищает. И самый суровый приговор истории выносится порой не после проигранной войны, а посреди извлеченной мелкой выгоды: быть потомком тех, кто некогда был побежден, защищая свои горы, — не позор; добровольно превратиться в язык того господства, которое привело к этому поражению, — вот тот позор, который человек выбирает собственными руками.
Состоявшаяся в Москве при официальном покровительстве Министерства иностранных дел Российской Федерации и в позолоченных залах особняка Зинаиды Морозвой последняя встреча обнажила во всей наготе один из самых тяжелых институциональных срывов и потрясающих стираний памяти, с которыми черкесский народ столкнулся в своей почти двухвековой борьбе за существование, справедливость и достоинство. Это мероприятие, организованное при партнерстве МИД России, Россотрудничества и Международной черкесской ассоциации, было преподнесено руководством зонтичной федерации в Турции своей базе и диаспорской общественности в обертке «исторической встречи», обладающей характером правозащитной и дипломатической победы, якобы проводимой с независимой политической волей. Однако за этой картиной, преподносимой под видом дипломатической вежливости, международного гуманитарного сотрудничества и народной дипломатии, кроется крайне коварный, расчетливый и гегемонистский сценарий ассимиляции, цель которого — парализовать национальное самосознание черкесов и похоронить правду о изгнании и геноциде во тьме имперских архивов. Московское руководство, пытающееся в тисках глобальной изоляции, усугубленной войной в Украине, создать внутри страны и за рубежом витрину искусственной легитимности и лояльности, запустило риторику «Года единства народов России» и суетится, стремясь вписать автохтонные народы Кавказа в свою собственную имперскую проекцию. Глубокая пропасть между пестрящими на разворотах победными бюллетенями руководства федерации в Турции и заявлениями в официальных источниках МИД принимающей стороны — России — это не простая ошибка перевода или невинная протокольная разница, а дерзость бюрократической элиты, претендующей на представление воли диаспоры, скрывать правду от собственного народа, цензурировать и искажать истину прямо на глазах у собственного общества. Садиться за стол, который российская дипломатия объявила миру и собственной общественности накануне «470-летия присоединения Кабардино-Балкарии к Российскому государству» и с официальной темой «Рука об руку с Россией на протяжении веков, завоевывая честь и славу», а затем, вернувшись в Турцию, скрывать от народа этот отдающий капитуляцией заголовок, не упоминая ни единого слова — это явный политический и моральный банкротство. Жалкая иллюзия — ожидать, что те, кто даже не смеет произнести истинное название стола и почву исторической и идеологической легитимности, на которой была выстроена та встреча, способны отстаивать какие-либо национальные права за закрытыми дверями. Делегация, которая, выступая перед собственной общественностью, боится назвать даже имя мероприятия, в котором участвовала, принималась в том зале вовсе не в качестве требовательного переговорщика или представителя гордого народа, а в качестве витринной декорации и живых манекенов, укрепляющих многовековой официальный исторический тезис Кремля и легитимирующих оккупацию и уничтожение. Это лицемерное отношение является свидетельством хронического механизма капитуляции, который, с одной стороны, демонстрирует покорность перед имперским величием Москвы, а с другой — сочиняет в Анкаре победные эпопеи, глумясь над разумом, совестью и исторической памятью собственного народа. Тот зловещий вымысел о «1557 годе» и «470-летии», который составлял главный стержень собрания и который руководство федерации старательно пыталось скрыть от внимания диаспоральной общественности, не является рядовой протокольной деталью или оставшейся в прошлом невинной хронологической записью; напротив, это ядовитый кинжал, который хотят вонзить в сердце черкесского национального бытия. Этот вымысел является важнейшим пропагандистским инструментом официальной имперской идеологии, унаследованной от царской России к Советскому Союзу, а оттуда — к нынешней Российской Федерации, и призван сделать невидимой колонизацию Черкесии и те физические, демографические и культурные разрушения, которым подвергся наш народ. Этот фальшивый тезис, пытающийся преподнести тактический династический брак между Гошанай, дочерью князя Темрюка Идарова, и царем Иваном IV, продиктованный временной, региональной и военной конъюнктурой, как «добровольное присоединение и участие по собственной воле» всего черкесского народа к России, является одной из самых бесстыдных фальсификаций, свидетелем которых была история. Утверждать, что исходя из конъюнктурного союза некоего князя древний народ отдал свою независимую родину с тысячелетней историей государству, — это оскорбление не только здравого смысла, но и пропитанной кровью мучеников каждой пяди кавказской земли. Мы спрашиваем: если черкесский народ в 1557 году по собственной воле вошел в состав Российского государства и, как утверждается, на протяжении последующих веков шел рука об руку с Россией, в славе и чести, то с кем, зачем и какой ценой велась непрекращавшаяся ровно 101 год — с 1763 по 1864 год — русско-черкесская война, превратившая горы, долины и леса Кавказа в кровавое озеро? Какую славную страницу того самого «совместного шествия» они писали, когда оккупационные армии под командованием генералов Зассов, Евдокимовых, Лазаревых предавали огню наши селения, выставляли отрезанные головы черкесов на кончиках копий, предавали мечу все население от младенцев в колыбели до седобородых стариков, пытаясь поставить коренных хозяев Кавказа на колени с помощью голода и эпидемий? Если существует сказка о 470-м нерушимом единстве и братстве, то куда в этой имперской нарративной истории поместить сотни тысяч наших мучеников, погибших в 1864 году на изрыгающих смерть берегах Черного моря, корабли у берегов Сочи, наполненные трупами, и сотни тысяч наших изгнанников, полуголодных и разбросанных по османским землям? Сегодня единственной причиной того, что мы живем в Турции, Иордании, Сирии, Израиле, Европе и во всех уголках мира в качестве бездомной, разрозненной и борющейся за свою идентичность диаспоры, является именно то самое мышление оккупации и геноцида, которое этот стол пытается праздновать. Мнение, которое молча сглатывает то, как спецпредставитель президента России позволяет себе цинично сводить вековую жестокость, геноцид и великое изгнание до уровня «трудных времен в истории», более того — преподносит этот редукционистский язык собственной общественности как некий успех, демонстрирует непростительное неуважение к светлой памяти наших предков, павших за свою родину и ценой жизни защищавших свою честь и свободу, и является историческим безумием. Эта истина — столь тяжелая, живая и жгучая историческая реальность, которую невозможно затушевать несколькими дипломатическими улыбками, пустыми декларациями или фальшивыми заявлениями о дружбе.
Дело не ограничилось лишь скрытым фальшивым названием встречи; оно достигло позорного пика из-за формулировок, содержащихся в официальном заявлении министерства иностранных дел России, которые представляют собой тяжелый удар по достоинству черкесской общественности. Ибо в официальном российском бюллетене было открыто зафиксировано, что черкесские представители, участвовавшие во встрече, выразили России «благодарность и признательность» за заботу о сохранении историко-культурного наследия черкесского народа и поддержку родных языков. Мы спрашиваем: когда на исторической родине, на нашей собственной земле, жизненные артерии нашего родного языка перерезаются одна за другой, когда принятыми в 2018 году федеральными законами уроки родного языка были исключены из обязательной учебной программы и превращены в факультативные уроки по интересам, когда конституционная автономия наших республик шаг за шагом урезается — кто, от чьего имени и с каким лицом выражает благодарность России? В то время как на исторической родине на Кавказе черкесские активисты, отстаивающие свою идентичность, язык и исторические права, бросаются в застенки по надуманным предлогам, дома интеллигенции и ученых подвергаются обыскам в ходе рассветных спецопераций и заставляются замолчать, любой голос, стремящийся поддерживать живым национальное самосознание, криминализируется под ярлыком «экстремистского», и даже памятные мероприятия 21 мая, посвященные Дню памяти жертв геноцида и изгнания, сталкиваются с бюрократическими препятствиями и полицейскими барьерами, во дворцах Москвы — «за то, что вы сохраняете наш язык и культуру» Какую цену приходится платить за то, чтобы быть частью хора, поющего «благодарим вас»? Когда в наших диаспоральных сёлах и городах даже ни один ребёнок больше не может говорить на родном языке, когда жернова ассимиляции стирают нашу идентичность в порошок, когда связи между нами и исторической родиной разорваны бюрократическим произволом — в какую совесть укладывается это невообразимое проявление благодарности? Пока эти представители, возвращаясь в Турцию, рассказывают народу сказки о том, что «мы передали требования о родном языке, выложили наши права на стол, навели мосты», тот факт, что в официальные протоколы принимающего государства вошла лишь покорная благодарность, является самым конкретным доказательством того, в какую спираль иллюзий и обмана втянута диаспора. Министерство иностранных дел России пошло на крупные уступки и скрывает это от собственной общественности, или же наши правители превратились в Москве в воды в рот набравших соловьев, а возвращаясь в Анкару, сделали традицией корчить из себя львов? Следует знать, что в глазах всего черкесского народа это выдуманное заявление о «благодарности» и «признательности» не имеет ни малейшего веса, силы и моральной легитимности; мы наотмашь отвергаем это убогое и капитулянтское состояние духа, которое принимает благодарность своему палачу за дипломатию. Те фальшивые слова благодарности, что выражают те, кто склоняет головы перед лицом уничтожаемого языка нашего народа, цензурируемой истории и узурпированных прав, могут быть свидетельством не нашей нации, а лишь личного и группового краха тех, кто занимает эти кресла. Эта капитулянтская линия, которая затыкает уши на крик собственного народа и пытается угодить имперской бюрократии, никогда не будет оправдана перед лицом истории.
Политическая дальносечность делегации, участвовавшей в собрании, несерьезность в подходе к требованию прав диаспоры и вырождение в рассмотрении вопросов со всей очевидностью проявились и в формальной стороне дела. Такие экзистенциальные вопросы диаспоры, как право на возвращение на историческую родину, которое является наиболее жизненно важным, незаменимым и должно рассматриваться на конституционном уровне, требование двойного гражданства, конституционные гарантии и историческая компенсация за геноцид, усилиями группы руководителей ассоциаций и бюрократов были сведены к туристическим поездкам, развитию торговых связей, гостиничному бизнесу и организации ярмарок, превратившись тем самым в товар. Полагать, что можно вести борьбу за возвращение на историческую родину, уповая на понятие «соотечественник», которое не имеет никакой исторической и юридической силы, а напротив, преследует цель превратить диаспору в пул покорных подданных в зоне влияния России — это, если не колоссальное невежество, то прямой обман; ибо данное понятие является ассимиляционным капקаном, определяющим черкесский народ не как исконный и автохтонный созидательный элемент собственной родины, а как выброшенные вовне преданные элементы российского имперского пространства. Подобное мелко-торговое мышление, запершее дело народа, несущего стоны миллионов изгнанников и благородство векового сопротивления, в рамки нескольких показушных квот в университетах, молодежных лагерей и визитов торговых делегаций — это банкротство черкесской политической мысли. Те, кто поставил свои профессиональные и коммерческие интересы выше исторического дела народа, превратили черкесскую идентичность в фольклорный туристический товар и сделали её угощением на столе российской бюрократии. Более того, даже эти опустошённые требования не удостоились и единой строки в официальных российских текстах, были полностью проигнорированы и использованы лишь в качестве инструмента для российской пропаганды «Года единства народов». В довершение ко всей этой политической несостоятельности та деталь, о которой с гордостью было объявлено на официальном закрытии встречи, представляет собой поистине трагикомический печать пережитой трагедии: встреча началась с приёма, после чего участникам в сопровождении гидов была устроена экскурсия по историческому особняку. Дело народа, веками защищаемого кровью, слезами и честью, было принесено в жертву официальным историческим тезисам Кремля в обмен на бокал вина, пышный фуршет и экскурсию с гидом по особняку в роскошных резиденциях Москвы. У этого менталитета, променявшего память черкесского народа, пролитую кровь своих предков и свое будущее на показной блеск дворцовой экскурсии, не осталось ничего, что оно могло бы дать диаспоральной политике, и ни единого достойного предложения, которое оно могло бы произнести.
Возникшая в результате эта позорная картина заставляет вновь и гораздо более жестко поставить вопрос о представительской легитимности, правомочности и идеологическом курсе Международной черкесской ассоциации и ее турецких структур. В Адыгее, Кабардино-Балкарии и по всему Кавказу в очередной раз подтвердилась та горькая правда, о которой годами кричали наши совестливые интеллигенты и искренние хамады: Международная черкесская ассоциация и черкесский народ теперь живут на совершенно разных планетах. МКА давным-давно утратила национальный энтузиазм начала 1990-х годов, когда она создавалась, свою независимую позицию и идеал обеспечения глобального единства черкесов; она превратилась в чисто бюрократическую ширму, которая оправдывает кавказскую политику российского глубокого государства и используется для контроля над диаспорой. Как ни горько, зонтичная организация в Турции также отреклась от собственных независимых, плюралистических и демократических корней, поплелась в хвосте этой отжившей свой век структуры и вызвалась исполнять роль ее диаспорного комиссариата. Отсюда мы открыто и решительно заявляем: ни КАФФЕД, ни МЧА, ни председатели ассоциаций, выстроившиеся в ряд в том зале, не являются абсолютным и единственным представителем черкесского народа и никогда ими не были. Черкесский народ — это нация, обладающая столь глубокими корнями, достоинством и бдительностью, что она не станет закладывать свою волю амбициям горстки бюрократов, сомнительным сетям связей с Кремлем или фальшивому блеску дипломатических приемов. Поставленный сегодня спектакль — это самая настоящая операция по превращению черкесской диаспоры в «русскую диаспору» путем планомерного отрыва ее от своей независимой идентичности; ведь основная стратегия Россотрудничества и МИД России заключается в том, чтобы позиционировать черкесов не как народ с собственной уникальной историей, а как верный придаток Русского мира. МЧА и его диаспоральные ответвления добровольно пособляют этой коварной операции, притупляя исторические рефлексы нашего народа и приучая его к капитуляции. Это отжившее свой век опекунское мышление, которое ведет себя крайне надменно и высокомерно по отношению к собственному обществу, игнорирует любую справедливую критику и демократический протест снизу, избегает подотчетности, но при этом моментально вытягивается по струнке перед Москвой, является главным внутренним препятствием, омрачающим будущее диаспоры. Но пусть никто не забывает, что эти отжившие свой век элиты, полностью оторванные от своих корней, чуждые глубокой исторической памяти собственного народа и считающие за доблесть заниматься политикой в узких рамках, очерченных их хозяевами, давно уже осуждены совестью черкесского народа и судом истории. История организации черkesской диаспоры в Турции, насчитывающая более века с момента создания Черкесского общества единения и взаимопомощи в 1908 году — это огромное наследие, построенное ценой великих жертв, дорого заплаченной интеллигенцией за изгнания, и колоссального труда. Однако это славное наследие переживает сегодня самый тяжелый и позорный кризис легитимности в своей истории, оказавшись в руках отчужденного от собственной истории, трусливого, беспринципного и лишенного исторической памяти слоя управленцев. Черкесские организации превратились из центров защиты прав народа в фольклорные убежища, протокольные клубы для удовлетворения эго и пиар-бюро имперских сил. Безусловно, с Российской Федерацией необходимо вести диалог; укрепление физических, культурных, академических и социальных мостов с исторической родиной, сохранение и развитие наших республик на родине — это жизненно важная ответственность каждого черкеса. Однако дипломатия никогда не может осуществляться путем попирания собственного достоинства, аплодисментов лжи своего палача и подписания официальных тезисов, отрицающих экзистенциальные права своего народа. Настоящая дипломатия возможна лишь благодаря смелой воле — между равными, основанной на взаимном уважении, правах, принципиальности и, самое главное, бескомпромиссном вынесении на стол переговоров исторического и морального веса Геноцида и Изгнания 1864 года. То, что ведут те, кто не способен озвучить за столом переговоров собственное существование и пережитый ими геноцид, кто покоряется навязываемой противоположной стороной фальшивой сказке о «470-летнем единении» — это вовсе не дипломатия, а откровенное политическое и историческое самоубийство. Те, кто боится произнести собственное подлинное имя и прячется за опустошенными зонтиками, продемонстрировали ту же самую безликость сегодня и в имперских залах Москвы. Черкесский народ — вовсе не меньшинство, нуждающееся в милости России, как утверждают некоторые, и не безликая декорация, которую империи могут наряжать и раздевать по своему усмотрению; он является истинным и автохтонным хозяином Кавказа, который тысячелетиями живет в тех суровых горах под своим собственным именем, со своим языком и Хабзэ. История зафиксирует и тех, кто в московских палатах возносит благодарность убийцам своих предков, и тех, кто красовался в том особняке, а затем побоялся сказать своему народу правду, и тех, кто прямо стоял против этой бесстыдной игры, защищая свою честь и память; и никакая должность, никакой приём, никакая ложь не смогут уйти от справедливости этой исторической записи.
в ответ на добавившиеся дискуссии
Вопрос не в установлении контактов с Россией, а в том, что это спектакль, разыгрываемый в Москве диалог нет, чистейшей воды Русский монолог заключается в том. Настоящий диалог ведется между равными и независимыми субъектами, с открытой повесткой и на основе взаимного признания прав. Из сценария, где одна сторона диктует свой 470-летний колониальный тезис, а другая выражает благодарность в условиях узурпации родного языка, может родиться разве что повиновение и монолог. Ведь даже если поставить рядом официальный бюллетень МИД России и заявления зонтичной организации, совершенно очевидно, что за столом переговоров находится не воля диаспоры, а лишь хор, аплодирующий монологу. Причем первое и самое главное условие подлинного диалога прозрачностьТо обстоятельство, что повестка дня этой встречи была известна МЧА еще в начале месяца, а сам процесс тщательно скрывался от широких масс, ассоциаций-членов и общественности; то, что не было объяснено, на основе каких заслуг и с какими скрытыми повестками дня формировалась делегация, и что общество узнало обо всем уже постфактум, перед лицом свершившегося факта, доказывает: намерения заключаются вовсе не в народной дипломатии, а в кулуарной операции. Двухвековая историческая память и экзистенциальные права целого народа не могут быть предметом торга под завесой тайных повесток дня за закрытыми шторами и закулисных махинаций, скрываемых от народа. Самое смешное во всем этом заключается вот что: волю, которая как в среде черkesской диаспоры, так и в турецкой социологии и политике — даже по самым сложным вопросам, от самых крайних позиций до самого широкого спектра — всегда выступала на стороне подлинного диалога, плюрализма и основанных на правах переговоров, круги, которые до сегодняшнего дня ради диалога, отстаивания прав или общественных контактов не взяли на себя ни единого риска и палец о палец не ударили, пытаются окрестить ярлыком «противников диалога». Эта суета тех, кто пытается подсунуть капитуляцию под видом дипломатии, а роль статиста в чужом монологе — под видом диалога, есть не что иное, как беспомощность, вызванная тем, что их исторически и морально поймали с поличным.
Утверждается, что мы что-то делаем вольно или невольно (конечно, те, кто делает вольно — предатели, а те, кто невольно — невежды); те, кто пытаются огульно очернить всех, кто противостоит этому театру ассимиляции и отрицания в Москве и фальшивым сказкам 1557 года, навешивая ярлык «глашатаев внешних сил», еще и беззастенчиво прибегают к лжи о том, будто мы не возвышаем голос против демократических проблем в Турции. Между тем у меня нет нужды рассказывать каждому в отдельности ни о своей позиции в демократических процессах в Турции, ни о борьбе на улицах, ни о том, что со мной произошло, ни о тех, кто не был со мной рядом, ни о тех, кто был; равно как я не обязан никому объяснять, что я не занимаюсь русофобией ни осознанно, ни неосознанно. И история, и человеческая совесть прекрасно знают, кто и где стоит и каких это стоило жертв; у тех, кто сегодня обосновался в России, извлекает комфорт из коридоров МЧА и просиживает штаны в государственных кабинетах, нет ни малейшей легитимности или права читать нам нотации о демократии или достоинстве. Я скажу лишь одно: я не черкесский чиновник ни Турции, ни Европы, ни США; слава Богу, я синий воротничок, рабочий человек, который, как и любой трудящийся в Турции, сокрушаем экономикой и дороговизной и зарабатывает на хлеб насущный честным потрудом. В то же время я не чиновник России. Короче говоря, я не чиновник и чиновником не стану. В отличие от некоторых, у меня нет государственной службы, доставшейся мне по рождению, и некому спросить с меня за глубокие раны, которые моя служба оставила в памяти народа. Те, кто ради того, чтобы угодить своим господам, превращают родной язык своего народа, изгнание и правду о геноциде в закуску для дипломатических приемов, конечно же, будут пытаться криминализировать всех, кто, подобно им, не является исполнителями чужих приказов, держится независимо и с высоко поднятой головой. Именно поэтому тем чиновникам, которые живут в неведении о страданиях народа и играют в дипломатию в позолоченных залах, я дарую самую любимую часть моей любимой песни: «Кто-то совсем не участвует в производстве, но зато все на свете знает. Зато они держат изящные бокалы. Те, кто целует ручку власти, едят качественное мясо. И на пол никогда не плюют — якобы сглатывают...»
Политическая академия КАФФЕД, реализованная Комиссией по молодежному участию Федерации кавказских ассоциаций и начатая с участием 40 основных и 17 запасных участников, отобранных из 102 поданных молодыми людьми заявок с учетом гендерного баланса, политического плюрализма, а также критериев активности в ассоциациях-членах и университетских сообществах, вступила в масштабный процесс благодаря онлайн-встрече-знакомству, состоявшейся 7 февраля 2026 года. Эта программа, построенная вокруг принципов «Политика не как у всех, а как у черкесов» и «КАФФЕД лицом к Исторической родине», была нацелена на расширение политического кругозора диаспоры посредством онлайн-семинаров, проводимых по субботам в формате двух сессий. Обучение началось с лекции заведующего кафедрой международных отношений Ближневосточного технического университета (ODTÜ), профессора доктора Озгехана Шеньювы, посвященной политическому участию молодежи и методологии исследований, и продолжилось анализом сравнительной политики и национализма в исполнении профессора доктора Фетхи Ачыкеля. Затем депутаты парламента Мурат Байбатур и Серкан Сары поделились с молодежью опытом работы в местных организациях и парламентских процессах, а также представили анализ российско-турецких отношений и войны в Украине. Теория местного самоуправления в изложении профессора доктора Тарика Шенгюля закрепилась практическим опытом муниципалитетов, переданным Сүлейманом Тариком Бальялы; завершилась программа занятиями Мамреша Сердара Аталара по организационной работе и управлению избирательными участками, а также сессией Адеже Хюльи Аджы Нергис, посвященной защите культурных ценностей в мировом порядке. Презентация профессора, доктора наук Севды Аланкуш, посвященная идентичности, гегемонии и положению черкесов в публичном пространстве, органично соединилась с размышлениями мэра Атакума Серхата Тюркеля о практике местной политической коммуникации. Рассказ мэра Кепсута Исмаила Джанкула о принципиально ориентированной политике углубился благодаря анализу члена Партийного совета ТХП Гюльшах Дениз Аталар, посвященному женскому представительству в политике и профессиональной экспертизе. В последующие недели программа обеспечила богатый теоретический багаж вплоть до закрытия семинара 20 мая, включив в себя сессии Окана Конуралпа по медиаэтике, Мустафы Арслана по законодательным процессам, Мурата Джаймаза по принципам честной политики, Ихсана Курназа по контролю за деятельностью местных органов власти, а также профессора, доктора наук Эрола Таймаза и Гусер Севинч Байкан Озден по истории организационного строительства и местным механизмам.
Помимо онлайн-обучения, академия перенесла молодежь в практическую плоскость политики посредством 4 крупных очных мероприятий, напрямую связывающих ее с механизмами принятия решений. 16 февраля в зале заседаний комиссий Великого национального собрания Турции состоялся первый очный семинар с Абдулхамитом Гюлем, Муратом Алпарсланом и Ахметом Муджахидом Арынджом, в ходе которого участники ознакомились с работой парламента и совершили ознакомительную экскурсию по нему. 7 марта в штаб-квартире НРП вместе с Энсаром Айтекином и Гюльшах Дениз Аталар была изучена партийная организация; затем в штаб-квартире КАФФЕД совместно с профессором доктором Эролом Таймазом было запланировано проведение полевого исследования, а на ифтаре в Черкесской ассоциации Анкары вместе с бывшими председателями Мухиттином Уналом, Джиханом Кандемиром, Яшаром Асланкая и Йылдыз Шекерджи была затронута прошлая политическая история федерации. 18 апреля в Центральном аппарате Партии справедливости и развития (ПСР) с депутатами Зейнеп Йылдыз и Орханом Йегином обсуждались такие темы, как идентичность молодежи и женщин в политике, воля противостоять силе и культура цивилизованного диалога, а после программы были уточнены рамки полевых опросов. 2 мая в Центральном аппарате партии Счастья прошла встреча с Махмутом Арыканом, Сабри Текиром и Месутом Доганом, на которой подчеркивалось, что политика — это искусство решения проблем, необходимо избегать языка вражды и что народами, которые не придают значения политике, будут управлять политики, которые не придают значения им.
Самую амбициозную основу академии составило полевое исследование, которое в период с мая по август проводилось 15 молодежными группами под руководством профессора доктора Эрола Таймаза, профессора доктора Джахита Аслана, доцента доктора Эйлем Акдениз Гёкер и доктора Мехмета Эсера. В ходе этого процесса, в котором искали ответ на вопрос «Как черкесы смотрят на политику? Как политика смотрит на черкесов?», в 10 провинциях, а именно в Анкаре, Стамбуле, Балыкесире, Чанаккале, Самсуне, Синопе, Сивасе, Токате, Кайсери и Адане, было проведено в общей сложности 47 глубинных интервью. Эти интервью охватили представителей 12 различных политических партий — от ПСР и НРП до Партии счастья, ПНРД, Хорошей партии, ПНД, ЧДП, РПТ, партии ДЕВА, Партии будущего, Партии возрождения благоденствия и Партии «Анатар». Одновременно с этим были проведены встречи с руководителями 14 диаспоральных организаций, включая ассоциации Анкары, Стамбула, Сиваса, Токата, Самсуна, Синопа, Орханлы, Аданы, Узунъяйлы и Гёльбаши, а также Черкесский культурный дом. Эти записи интервью, собранные в ходе полевой работы более чем 30 молодыми людьми, такими как Денэф Демир, Ахмет Йылмаз, Айтач Пак, Сине Акбай, Ойкю Алав, Эчем Джейлан, Батухан Оздемир, Инджи Назлы Дак, Джан Инджи, Эсма Нур Бейлен и Селим Укбе Сезгин, всесторонне задокументировали отношения между диаспорой и политическими элитами.
Завершающим этапом образовательного процесса стала поездка на историческую родину в Кабардино-Балкарскую и Республику Адыгея, организованная с 14 по 19 сентября 2026 года при участии молодежи, успешно освоившей программу. В Нальчике историческая память освежалась благодаря встрече с президентом Международной черкесской ассоциации Хаути Сохроко, посещению памятника «Древо жизни», мемориального комплекса Жабаги Казаноко, Голубого озера и мероприятиям культурного вечера. В Майкопе же на месте изучались реалии исторической родины в ходе контактов с председателем Адыгэ Хасэ Рамазаном Тлемешоком, председателем Комитета Республики Адыгея по делам национальностей Довлетом Долевым и представителем МИД России Игорем Терзияном, а также встреч в Национальном музее и гостевом доме Илкай Тыж. Однако после всех этих семинаров, визитов в меджлис и центральный офис, масштабных полевых интервью и контактов с исторической родиной, глядя на статьи молодежи, участвовавшей в академии, на официальном сайте КАФФЕД, я должен открыто заявить, что не заметил у молодых людей политического взросления. Например, в статье одного из участников, Хачемиза Селима Укбе Сезгина, опубликованной после возвращения на историческую родину, «Третий приезд: от романтизма к ответственности», хотя и звучит призыв преодолеть романтизм, сам текст так и не смог избавиться от эмоциональной и лирической атмосферы. Подобным образом, хотя исследование Аслы Сены Забун Ципиной под названием «Каково это — возвращаться?», опирающееся на стихотворение Ахмеда Телли «Последний убых» и традиционные плачи, и задающееся вопросом «Как человек может вернуться туда, откуда он никогда не уходил?», трогательно с литературной точки зрения, оно не содержит структурного или стратегического анализа политики. Эта ситуация, которая отражается и в других материалах на официальном сайте, показывает, что не удается сформировать рациональный политический язык в отношении силы гражданского общества, парламентского лобби, требований прав и инструментов влияния на механизмы принятия общественных решений, что молодежь остается в границах романтической принадлежности традиционной ассоциативной ритуалистики, а политическая зрелость еще не нашла своего отражения в текстах.
Если оценить эту общую картину от начала и до конца с холодным умом, то я хотел бы отметить, что сейчас самое подходящее время для размышлений об Академии политики КАФФЕД, однако делать какие-либо выводы еще рано, и я с терпением жду Отчета Академии КАФФЕД «Заметки полевых исследований по итогам интервью и исследований». Ибо, сколь несправедливым упрощением является сведение академии лишь к фотографиям, как утверждают некоторые круги в социальных сетях, столь же преждевременным заблуждением будет и предположение, что 40 молодых людей превратились в политических акторов. Широкий спектр партий от власти до оппозиции, контакты ассоциаций в самых отдаленных уголках Анатолии и мосты, наведенные с исторической родиной, являются результатом огромных институциональных усилий; однако пока еще неясно, переросли ли эти усилия в подлинную политическую мысль. Поэтому, как было бы ошибочно преждевременно впадать в отчаяние из-за неопытности текстов молодежи, точно так же обманчиво делать окончательные выводы, обольщаясь лишь масштабом организации. Истинная картина скрыта в необработанных данных 47 интервью, проведенных 15 группами в 10 городах с 12 политическими партиями и 14 ассоциациями. Именно поэтому, вместо того чтобы выносить предвзятые суждения, самым правильным подходом будет дождаться с терпением отчета Академии КАФФЕД «Заметки по полевым интервью и исследованиям», который готовят профессор доктор Эрол Таймоз и академический консультативный совет; ведь только в свете конкретных данных этого отчета станет понятно, формирует ли диаспора устойчивое политическое сознание или это останется лишь приятным опытом.
Разместив здесь рекламу, вы можете поддержать независимую публицистику и интеллектуальную деятельность. Контакт: apiscanberk@gmail.com
Эта русская версия автоматически переведена искусственным интеллектом с оригинальных текстов, опубликованных на турецком языке на сайте apiscanberk.blogspot.com. В переводе возможны неточности и ошибки; при расхождениях обращайтесь к оригиналу.